Иногда доносит с гор знакомые напевы

Александр Пушкин - Евгений Онегин ()

Академии наук, известным лекарем Я.Фризом собраны сведения о движении населения гор. .. Вначале пели знакомые народные песни, затем стали разучивать новые. . При этом припоминаются знакомые мелодии, многочисленные северные напевы, частушки. . Не доносят со родной стороны. Верить ли, что иногда, по случаю разлития горных речек и ручьев, сопутствующие Ахиновой .. умершего Мохошского Князя. Напев песни был положен на ноты одним моим знакомым, но и ноты и .. И мне не доносили том!. Шут Звени, бубенчик мой, звени Гитара, пой знакомые напевы А я вам песенку ни королевы И только ветер иногда Доносит с гор знакомые напевы.

Я желал, чтобы имя его оставалось связано навсегда с одним из грандиознейших глетчеров Средне-Азиатского нагорья, желал этого потому, что изучение ледниковых явлений особенно занимало Алексея Павловича. Пусть "Федченковский ледник" в далеком будущем напоминает путешественникам имя одного из даровитейших и усерднейших исследователей Средней Азии"2. Первую серьезную попытку исследования произвела в г.

Косиненко, участники которой с трудом поднялись на ледник и отправились вверх, к его истокам. Отряд Косиненко открыл один из крупнейших притоков ледника Федченко - ледник Бивачный3. Этой экспедиции удалось подняться вверх по леднику на 30 км. Они, как можно судить по отчету, достигли места впадения в ледник Федченко его второго большого левого притока - ледника Академии наук.

Несмотря на то, что район нижней части ледника Федченко неоднократно посещали и другие путешественники главным образом профессор Н. Корженевский - ви гг. Одновременно с исследованием ледника Федченко, ряд путешественников стремился проникнуть в эту неисследованную область с запада. Несколько путешествий в широтных хребтах Западного Памира совершил географ и ботаник В. Он прошел ряд перевалов и открыл ледники в хребтах Петра Первого, Дарвазском и др.

Проникли в эти места также и топографы. Однако все эти путешественники охватывали своими маршрутами главным образом периферию района, центральная его часть, примыкающая к хребту Академии наук, оставалась непосещенной орография этого меридионального хребта была определена впервые лишь после экспедиции г.

Эту вершину таджики, жители горного кишлака Пашимгар, называли Гармо. Немцы поднялись в верховья реки Гармо и увидели там мощный ледник.

Поднявшись на одну из окружающих вершин, они определили издали высоту пика Гармо в 6 м. Вверх по леднику Гармо проникнуть им не удалось. Эта экспедиция так же, так и предыдущие, не смогла от окраин Западного Памира продвинуться к его центральной наиболее высокой труднодоступной части. Впервые к сердцу Западного Памира проникла в г. Это была Экспедиция Русского Географического общества во главе с астрономом Я.

Беляевым, которому удалось пройти по леднику Гармо к его верхнему течению и впервые выйти к склонам хребта Академии наук. Последующие экспедиции к западным склонам этого хребта состоялись уже в советское время, начиная с г. С этого времени происходит резкий поворот в истории изучения Памира. Участники экспедиции и, в первую очередь, отряд топографов под руководством И.

Дорофеева, группа альпинистов во главе с О. Шмидтом и астроном экспедиции Я. Беляев проникли с востока, через ледники верховьев реки Танымас, в среднюю, а затем и в верхнюю часть ледника Федченко. Участники этой экспедиции прошли весь ледник от его начала до языка, исследовали некоторые перевалы и долины, ведущие на запад. В результате топографической съемки Дорофеева были впервые установлены размеры ледника Федченко, который является одним из наиболее длинных горных ледников мира.

При расшифровке фототеодолитной съемки, проводившейся во время экспедиции г. Сверив результаты своей съемки со схематической картой, составленной Н. Корженевским еще в г. Смущала только разница в высотах: Открытие явно требовало дополнительного исследования. Так возникла "загадка узла Гармо". Участники экспедиции нашли легендарный перевал Кашалаяк и спустились с ледника Федченко через этот перевал в долину Ванч.

Этот перевал искал еще в г. Несмотря на очень большие результаты исследований экспедиции г. Эта задача была решена советскими топографами и альпинистами, которые в течение и гг.

Здесь поднимался снежный гигант, который виден из верховьев реки Гармо. Эту вершину местные жители называли Гармо. Альпинисты и группа топографов во главе с И. Дорофеевым проникли по леднику Гармо к западному склону хребта Академии наук. Здесь ледник разделялся на два рукава: Первый из них был назван именем Беляева.

Экспедиция прошла тогда весь юго-восточный рукав до конца, причем было установлено, что этот ледник примыкает своим цирком к высокой ледяной стене снежного гиганта. Справа, со склонов хребта Академии наук, спускались и впадали в него шесть боковых ледников.

Впоследствии им была присвоена нумерация с 1-го по 6-й, считая с севера. Этот перевал соединил бы систему ледника Гармо с системой ледника Федченко.

Стена, в которую упирается юго-восточная ветвь в тексте мы будем ее называть сокращенно ледник Южный ледника, принадлежала, как это видно было из карт, пику Гармо. Участники экспедиции, сличив результаты съемки с востока с положением западных склонов хребта, предположили, что ледник Бивачный, впадающий в ледник Федченко, своими верховьями подходит вплотную к хребту Академии наук с востока.

Однако в г. Таким образом, после г. Подходы к пику Гармо с запада и востока были в основном изучены, оставалось только заполнить немногие пробелы и сомкнуть карту. Отряды Памирской экспедиции Академии наук г. Эта попытка привела к окончательной разгадке узла Гармо.

Одна из западных групп, состоявшая из альпинистов, поднялась на гребень хребта Академии наук в предполагаемой перевальной точке, вблизи начала северного плеча пика Гармо. Отсюда альпинисты увидели, хотя и трудный, но все же возможный спуск на восток.

С востока к склонам хребта Академии наук отправился географический отряд. Этот отряд произвел детальное обследование восточных склонов хребта вблизи "пика Гармо", за который все еще принимали вершину м, замеренную в г.

Членам отряда удалось даже, после преодоления ряда трудностей, подняться на восточное ребро вершины м они поднялись до высоты м - на первую ступень ребра.

Сопоставление результатов работы западной и восточной групп показало, что они штурмовали разные вершины. Пик м находился в хребте Академии наук, примерно в 30 км севернее "настоящего" пика Гармо. Высочайшая вершина Советского Союза, открытая участниками экспедиции в г. Во время экспедиции г. После длительной и очень трудной подготовки пути, участники восхождения доставили на высоту м и установили там автоматическую метеорадиостанцию.

Вскоре вершина м была побеждена. Вершины пика достиг Евгений Михайлович Абалаков. Советскими географами и альпинистами была решена труднейшая задача по расшифровке "белого пятна" в одном из наиболее недоступных высокогорных районов.

Но, направив все свои силы на разрешение первостепенных задач, Памирские экспедиции Академии наук не могли также разрешить исследовательские задачи второго порядка. К их числу как раз относилось изучение еще не исследованного до конца района верховьев ледника Бивачного.

Он-то и привлек наше внимание. Западная группа экспедиции г. В том же году по леднику Бивачному другой отряд экспедиции пытался проникнуть в самые его верховья и подняться на предполагаемый перевал с востока, но из-за болезни одного из участников и трудности пути вынужден был отступить.

Помимо этого мы знали мнение Е. Абалакова - первовосходителя на пик Сталина - о том, что верховья ледника Бивачного почти непроходимы. В самом деле, фотографии, которые нам удалось достать, как будто подтверждали эту точку зрения.

Судя по ним, эти места представляют собой сплошное царство ледяного хаоса, пробиться сквозь который весьма затруднительно. Но, тем не менее, наше решение пройти верховья ледника Бивачного еще больше укрепилось. Итак, нами был намечен окончательный маршрут, который должен был начаться в маленьком кишлаке Алтын-Мазар, расположенном невдалеке от языка ледника Федченко, в долине Мук-су.

От Алтын-Мазара до ледника Федченко, а затем по леднику Бивачному мы должны были подойти к верховьям последнего, проникнуть к склонам хребта Академии наук и найти близ северного плеча пика Гармо перевал, на который со стороны ледника Южного 8 лет назад поднялись альпинисты Памирской экспедиции. Преодолев этот перевал, мы рассчитывали спуститься на запад, на ледник Южный, и дальше пройти по пути отряда экспедиции г.

Поднимаясь вверх по этой долине, мы должны были выйти на ледник Географического общества и через перевал Кашал-аяк снова попали на ледник Федченко. Здесь мы собирались посетить высокогорную метеорологическую станцию и затем, спускаясь по леднику, завершить свой кольцевой маршрут в Алтын-Мазаре. Этот маршрут, рассчитанный примерно на дня, проходящий в основном в зоне скал, вечного снега и льда, на высоте от 4 и почти до 6 тысяч метров над уровнем моря, представлял известную трудность не только для нас, но даже и для высококвалифицированных альпинистов.

Оставался один и очень важный вопрос, - вопрос об участниках экспедиции - альпинистах. К тому времени в Одессе альпинизм уже приобрел некоторую популярность, и городская секция альпинизма располагала немногочисленным инструкторским составом. Из этого маленького, но деятельного коллектива, в котором все отлично знали деловые качества и характер друг друга, и пришлось нам выбирать кандидатов для участия в экспедиции.

В состав участников экспедиции, кроме А. Блещунова и меня, вошли альпинисты: Заканчивается оформление материалов экспедиции. Квартира Блещунова в Одессе - наш штаб.

Каждый вечер все мы собираемся вместе и изучаем скудные литературные сведения о местах нашего будущего путешествия. Красная линия маршрута настойчиво пробирается по карте сквозь ущелья, через перевалы. Подсчитывается необходимое количество провианта. Это - кропотливая работа. Ошибиться теперь, при подготовке, - значит жестоко пострадать в горах. Предполагаемый вес рюкзаков является предметом ожесточенных споров. На учете каждый грамм груза.

Альпинисты очень хорошо знают, как в горах лишний грамм имеет "свойство" в многодневном тяжелом походе ощущаться килограммами. Подготовка экспедиции неуклонно продвигалась. В конце июня мы выехали из Одессы. Поезд уносит нас все.

Boyan: Section Nine and Other Ballads

За последним вагоном несется облако пыли. И когда движение у полустанков замедляется, пыль обрушивается на состав, заволакивая густой серой пеленой все и. Обливающихся потом пассажиров обдает жарким дыханием ветра пустыни, несущего мириады пылинок. В окнах мелькают зеленые островки оазисов. В глазах пестрят халаты, тюбетейки, бронзовые лица узбеков. Воздух наполнен ароматом фруктов.

Всюду царит оживление, не смолкает узбекская речь. Короткая стоянка кончилась, поезд, как бы нехотя, набирает скорость. Но вот однообразный пейзаж выжженной солнцем пустыни сменяют многочисленные оазисы Ферганской долины. Окруженная с севера и северо-востока Чаткальским и Ферганским хребтами, а с юга Алайским, долина протянулась широкой равниной с запада на восток.

Посредине ее течет великая среднеазиатская река Сыр-дарья. Горные речки, стекающие с окружающих хребтов, в долине разбиваются на тысячи арыков, орошающих плодородную лёссовую почву. История Ферганы уходит в глубокую старину, ее города имеют тысячелетнюю давность. В очень далекие времена здесь уже складывалось высокоразвитое земледелие на искусственно орошаемых землях. История страны знойного солнца, где очень короткая весна сменяется долгим и жарким летом, таким жарким, что засыхает и трескается почва, а многочисленные потоки, сбегающие с гор, теряются в песках,- это история борьбы за воду.

Еще орды Чингисхана и Тамерлана побеждали стойкого противника, разрушая его плотины, отводя воду от осаждаемых крепостей, преграждая реки и каналы. Тысячелетиями упорно отвоевывались все новые и новые клочки лёссовой земли у пустыни. Вода доставалась ценою пота и крови человека. Фергана - наглядная картина борьбы за воду. Здесь издавна выращивалось капризное семя хлопка. Здесь проникаешься глубочайшим уважением к человеческому труду, побеждающему непокорную природу в наши дни; именно поэтому Фергана оставляет сильное впечатление.

Только советская власть, отдав трудовому народу землю, здесь передала ему и владение водой. Хозяином жизни стал советский народ. Творческие силы, веками угнетаемые властителями страны и царскими колонизаторами, теперь в нашем социалистическом обществе служат делу экономического и культурного развития народов Средней Азии.

Коллективный труд советских людей осенью г. Двумстам тысячам колхозников, работавшим методами народной стройки, потребовалось всего 45 дней, чтобы построить почти трехсоткилометровую водную артерию, прорезающую всю Ферганскую долину и дающую воду и жизнь новым колхозным полям.

Поезд мчится на восток. С предгорий Алайского хребта потянуло чуть ощутимой прохладой. Багровый диск солнца в последний раз осветил еще дышащую зноем долину. Завтра мы приезжаем в конечный пункт нашего пути по железной дороге - город Ош. Когда мы приехали в него, в моей памяти быстро пронеслись картины быта старых кварталов Баку, где я провел свое детство. Но заблуждение это бесследно исчезло, как только мы попали в новую часть города, где по красивой главной улице проносились автомашины, где киргизы, узбеки и таджики в европейских костюмах и неизменных тюбетейках деловито заходили в добротные каменные здания учреждений, и где в книжном магазине смуглая школьница с пионерским галстуком покупала собрание сочинений русского классика в переводе на ее родной язык.

Еще в те времена, когда среди большей части киргизского населения преобладал кочевой быт, в приферганских районах большинство киргизов было оседлым и вело земледельческое хозяйство как и население оазисов Ферганы. Это обстоятельство, так же как и особенное положение Оша, стоящего в начале древнего караванного пути через Памир, в значительной степени определило значение этого города.

Ош раскинулся по обе стороны реки Ак-бура: В нем, особенно в его новой части, много зелени. С запада почти в самом городе поднимается гора Таш-Сулейман, характерные контуры которой определяют пейзаж. В городе имеется ряд промышленных предприятий, в частности: Город окружен прекрасно возделанными, обширными полями богатых колхозов.

Особенно развиты здесь хлопководство, табаководство и разведение шелковичных червей. В городе, который до революции имел лишь начальную школу, теперь несколько средних специальных учебных заведений и много школ. Имеются театры, кино, больницы и другие культурные учреждения. Но не думайте, что для любителя экзотики древнего Востока в Оше не найдется заветных уголков. Ош - один из древнейших городов Средней Азии, и поэтому через тысячелетия до нас доходят отдельные штрихи глубокой старины.

Эта тропа, по которой бесконечно двигались караваны верблюдов, была торговым путем мирового значения. Местная легенда приписывает основание города самому Адаму.

Этот предприимчивый основатель рода человеческого, во время изгнания его из рая, ухитрился захватить с собою десяток шелковичных червей и начал жизнь земную с того, что затеял производство шелка, дабы прикрыть свою наготу. Как и во всякой легенде, связь с историческими фактами есть и. Вся многовековая история Оша тесно связана с шелком. Еще в IX. Старый город местами сохранил своеобразную архитектуру, черточки быта и другие детали, характерные для старого, почти забытого теперь Востока - некогда обетованной земли мулл и паранджи, и в этом смысле эти места представляют известную историческую ценность.

Вот одна из старых улиц - кривая и узкая. Вдоль ее по обеим сторонам тянутся заборы - "дувалы", сделанные из местного строительного материала - "самана"1, тщательно обмазанные глиной. Можно пройти всю улицу и не увидеть ни одного окна2. Это - мрачное доказательство старой, замкнутой жизни узбеков. На улицу выходят только резные ворота. За оградами видна густая зелень фруктовых садов.

Отяжелевшие от обилия плодов ветви густыми зелеными лапами свисают с заборов. Под ними в тени в полуденный зной путник находит прохладу. Слышно только журчание воды, протекающей в арыках, которые тянутся вдоль обеих сторон улиц, оставляя между собой и заборами узкие тропы для пешеходов, на которых иногда не разойтись двоим.

Арыки - это старинный водопровод3, разносящий по старому городу воды текущей из далеких гор речки. В каждый дворик отходит свой маленький арычек, который и обеспечивает водой жизнь людей и растений, спрятанных за этими мрачными стенами. В конце улицы, на противоположной стороне из калитки вышла девочка-узбечка лет десяти. Она одета в широкое яркое платье. У нее смуглое красивое личико, на котором у переносицы сходятся дуги черных бровей.

Для нее необычно видеть летом людей в довольно плотных костюмах и тяжелых окованных стальными гвоздями-триконями ботинках, и она с любопытством разглядывает.

Из-под тюбетейки у нее свисает десятка полтора-два тоненьких косичек смоляного цвета, доходящих до пояса. Каждая косичка очень аккуратно заплетена и, кажется, не найти ни одного свободного волоска. Мы идем дальше по улице. Внезапно узкий коридор дувалов кончается, и перед нами расстилаются цветущие поля хлопчатника. Среди кустов мелькают пестрые одежды людей. Старый город, внешне кое-где сохранивший свой облик в течение сотен лет, в действительности живет новой жизнью.

Вода, как и земля, ставшая достоянием народа, мутными струями течет в арыках, орошающих тщательно обработанные земли. Колхозный труд на обширных полях и садах приносит богатые урожаи. Экспедиционный багаж, отправленный из Москвы одновременно с нашим отъездом, почему-то еще не прибыл.

Уже все участники нашей экспедиции в сборе. Ежедневно мы ходим с нашей базы на вокзал к заветному окошку с надписью "Багажная касса". Ровно в 4 часа дня, когда мы появляемся, открывается окошечко, из него высовывается голова в красной фуражке и, оглядывая нас поверх очков, произносит знакомую и ненавистную нам фразу: Окошко с силой захлопывается, мы идем на старый базар в узбекскую ашхану, поедаем невероятно остро приправленные "манту" - подобие сибирских пельменей, но только величиной с хороший кулак, и бредем на свою базу.

Мне поручено дожидаться прибытия багажа и, вместе с тем, организовать розыск его и по получении отправить на биологическую станцию. Сборы были недолгими и вскоре, поднимая клубы пыли, автомашина с участниками экспедиции двинулась по улице и скрылась за ближайшим поворотом.

Моим местом ожидания является чайхана. Она расположена на возвышенности, недалеко от вокзала. Отсюда открывается вид на утопающий в зелени город. За ним далеко на юге тянется длинной снежной цепью Алайский хребет. Над городом возвышается "святая" гора Таш-Сулейман, или, как ее часто здесь называют, Сулейман-баши.

К этой святыне города со всего мусульманского мира когда-то стекались паломники на поклонение и калеки, чающие исцеления. Из святынь Сулейман-баши наиболее популярной был гладко отполированный камень. Считалось, что бесплодная женщина, "съехав" на животе по этому камню, сможет иметь ребенка. Не спеша, маленькими глотками, я пью из пиалы, без сахара терпкий кок-чай1. Чайхана ютится под густой зеленью больших деревьев, у основания которых журчит небольшой арык.

Под навесами и прямо под деревьями стоит несколько досчатых, высотой около полуметра, помостов, напоминающих нары. Эти помосты устланы коврами. Но полно прославлять надменных Болтливой лирою своей; Они не стоят ни страстей, Ни песен, ими вдохновенных: Слова и взор волшебниц сих Обманчивы Полусонный В постелю с бала едет он: А Петербург неугомонный Уж барабаном пробужден.

Встает купец, идет разносчик, На биржу тянется извозчик, С кувшином охтенка спешит, Под ней снег утренний хрустит. Проснулся утра шум приятный. Открыты ставни; трубный дым Столбом восходит голубым, И хлебник, немец аккуратный, В бумажном колпаке, не раз Уж отворял свой васисдас.

Проснется за полдень, и снова До утра жизнь его готова, Однообразна и пестра. И завтра то же, что вчера. Но был ли счастлив мой Евгений, Свободный, в цвете лучших лет, Среди блистательных побед, Среди вседневных наслаждений?

Вотще ли был он средь пиров Неосторожен и здоров? Как Child-Harold, угрюмый, томный В гостиных появлялся он; Ни сплетни света, ни бостон, Ни милый взгляд, ни вздох нескромный, Ничто не трогало его, Не замечал он. ХLII Причудницы большого света! Всех прежде вас оставил он; И правда то, что в наши лета Довольно скучен высший тон; Хоть, может быть, иная дама Толкует Сея и Бентама, Но вообще их разговор Несносный, хоть невинный вздор; К тому ж они так непорочны, Так величавы, так умны, Так благочестия полны, Так осмотрительны, так точны, Так неприступны для мужчин, Что вид их уж рождает сплин.

Отступник бурных наслаждений, Онегин дома заперся, Зевая, за перо взялся, Хотел писать - но труд упорный Ему был тошен; ничего Не вышло из пера его, И не попал он в цех задорный Людей, о коих не сужу, Затем, что к ним принадлежу. ХLIV И снова, преданный безделью, Томясь душевной пустотой, Уселся он - с похвальной целью Себе присвоить ум чужой; Отрядом книг уставил полку, Читал, читал, а все без толку: Там скука, там обман иль бред; В том совести, в том смысла нет; На всех различные вериги; И устарела старина, И старым бредит новизна.

Как женщин, он оставил книги, И полку, с пыльной их семьей, Задернул траурной тафтой. Мне нравились его черты, Мечтам невольная преданность, Неподражательная странность И резкий, охлажденный ум. Я был озлоблен, он угрюм; Страстей игру мы знали оба; Томила жизнь обоих нас; В обоих сердца жар угас; Обоих ожидала злоба Слепой Фортуны и людей На самом утре наших дней.

Тому уж нет очарований, Того змия воспоминаний, Того раскаянье грызет. Все это часто придает Большую прелесть разговору. Сперва Онегина язык Меня смущал; но я привык К его язвительному спору, И к шутке, с желчью пополам, И злости мрачных эпиграмм. Как в лес зеленый из тюрьмы Перенесен колодник сонный, Так уносились мы мечтой К началу жизни молодой.

Все было тихо; лишь ночные Перекликались часовые, Да дрожек отдаленный стук С Мильонной раздавался вдруг; Лишь лодка, веслами махая, Плыла по дремлющей реке: И нас пленяли вдалеке Рожок и песня удалая Но слаще, средь ночных забав, Напев Торкватовых октав!

Он свят для внуков Аполлона; По гордой лире Альбиона Он мне знаком, он мне родной. Ночей Италии златой Я негой наслажусь на воле, С венецианкою младой, То говорливой, то немой, Плывя в таинственной гондоле; С ней обретут уста мои Язык Петрарки и любви.

L Придет ли час моей свободы? Под ризой бурь, с волнами споря, По вольному распутью моря Когда ж начну я вольный бег? Пора покинуть скучный брег Мне неприязненной стихии И средь полуденных зыбей, Под небом Африки моей, Вздыхать о сумрачной России, Где я страдал, где я любил, Где сердце я похоронил. LI Онегин был готов со мною Увидеть чуждые страны; Но скоро были мы судьбою На долгой срок разведены.

Отец его тогда скончался. Перед Онегиным собрался Заимодавцев жадный полк. У каждого свой ум и толк: Евгений, тяжбы ненавидя, Довольный жребием своим, Наследство предоставил им, Большой потери в том не видя Иль предузнав издалека Кончину дяди старика.

Прочтя печальное посланье, Евгений тотчас на свиданье Стремглав по почте поскакал И уж заранее зевал, Приготовляясь, денег ради, На вздохи, скуку и обман И тем я начал мой роман ; Но, прилетев в деревню дяди, Его нашел уж на столе, Как дань готовую земле. Попы и гости ели, пили И после важно разошлись, Как будто делом занялись. Вот наш Онегин - сельский житель, Заводов, вод, лесов, земель Хозяин полный, а досель Порядка враг и расточитель, И очень рад, что прежний путь Переменил на что-нибудь.

LIV Два дня ему казались новы Уединенные поля, Прохлада сумрачной дубровы, Журчанье тихого ручья; На третий роща, холм и поле Его не занимали боле; Потом уж наводили сон; Потом увидел ясно он, Что и в деревне скука та же, Хоть нет ни улиц, ни дворцов, Ни карт, ни балов, ни стихов.

Хандра ждала его на страже, И бегала за ним она, Как тень иль верная жена. LV Я был рожден для жизни мирной, Для деревенской тишины; В глуши звучнее голос лирный, Живее творческие сны. Досугам посвятясь невинным, Брожу над озером пустынным, И far nientе мой закон. Я каждым утром пробужден Для сладкой неги и свободы: Читаю мало, долго сплю, Летучей славы не ловлю. Не так ли я в былые годы Провел в бездействии, в тени Мои счастливейшие дни? LVI Цветы, любовь, деревня, праздность, Поля!

Всегда я рад заметить разность Между Онегиным и мной, Чтобы насмешливый читатель Или какой-нибудь издатель Замысловатой клеветы, Сличая здесь мои черты, Не повторял потом безбожно, Что намарал я свой портрет, Как Байрон, гордости поэт, Как будто нам уж невозможно Писать поэмы о другом, Как только о себе. Бывало, милые предметы Мне снились, и душа моя Их образ тайный сохранила; Их после муза оживила: Так я, беспечен, воспевал И деву гор, мой идеал, И пленниц берегов Салгира.

Мы слышали робкий шум проснувшихся ручейков, плеск рыбы, шелест освободившейся из-под снега прошлогодней травы. Мимо нас пронеслась стая мелких птиц. Ветерок задорно пробегал по реке, награждая нас лаской и теплом.

Но все эти признаки весны были уловимы только на реке, а вдали от нее еще лежала зима. Мутная вода Тагасука медленно несла вперед наш плот, скрепленный тальниковыми прутьями.

Павел Назарович и Лебедев дремали, пригретые солнцем. Я, стоя в корме, шестом управлял "суденышком". За большим поворотом открылось широкое поле разлива. Это было недалеко от озера. Вода, не поместившись в нем, выплеснулась из берегов, залила равнину и кусты. Наконец, мы подплыли к кромке льда и по нему к концу дня добрались до заимки. Днепровский и Кудрявцев уже вернулись с разведки. Днем позже пришел Пугачев с товарищами, и мы начали готовиться к походу на Кизир. Рано-рано 18 апреля мы тронулись с заимки Можарской на реку Кизир.

Утренними сумерками десять груженых нарт ползли по твердой снежной корке. Впереди попрежнему шел Днепровский, только теперь ему не на кого было покрикивать. Он сам впрягся в нарты, а Бурку со всеми остальными лошадьми оставили на заимке. Двадцатикилометровое пространство, отделяющее Можарское озеро от Кизира, так завалено лесом, что без прорубки нельзя протащить даже нарты.

Шли лыжней, проложенной от озера до Кизира Днепровским и Кудрявцевым. Снова перед нами мертвая тайга: На один километр пути затрачивалось около часа, а сколько усилий! Если вначале нередко слышались шутки, то с полудня шли молча и все чаще поглядывали на солнце, как бы поторапливая его к закату. Павел Назарович расчищал путь, намечал обходы. Дорога с каждым часом слабела: Упряжки из веревочных лямок и тонких шестов, прикрепленных к нартам, ломались и рвались.

На крутых подъемах в нарты впрягались по два-три человека. Каждый бугорок, канава или валежник преодолевались с большими усилиями. А когда попадали в завал, через который нельзя было прорубиться, разгружались и перетаскивали на себе не только груз, но и нарты.

В горах Памира

Казалось, будто солнце неподвижно застыло над нами. А окружающая нас природа была мертвой, как пустыня. К вечеру цепочка каравана разорвалась, люди с нартами растерялись по ощетинившимся холмам, по залитым вешней водою распадкам.

А впереди лежал все тот же непролазный завал. Так и не дошли мы в тот день до Кизира. Ночевали в ложке возле старых кедров, сиротливо стоявших среди моря погибшего леса. Тем, кто первыми добрались до ночевки, пришлось разгрузить свои нарты и с нами вернуться на помощь отставшим. Еще долго на нартовом следу слышался стук топоров, крик и проклятия. Вечер вкрадчиво сходил с вершин гор. Все собрались у костра. Как оказалось, часть груза со сломанными нартами была брошена на местах аварий. Много нарт требовало ремонта, но после ужина никто и не думал браться за работу.

Все, так устали, что сразу улеглись спать, причем, как всегда бывает после тяжелого дня, кто уснул прямо на земле у костра, кто успел бросить под себя что-нибудь из одежды и только Павел Назарович отдыхал по-настоящему.

Он разжег отдельный небольшой костер под кедром, разделся и крепко уснул. Забылись в тяжелом сне. Ветерок, не переставая, гулял по тайге. Он то бросался на юг и возвращался оттуда с теплом, то вдруг, изменив направление, улетал вверх по реке и приносил с собой холод. Я вскочил, торопливо натянул верхнюю одежду и, отойдя от костра, прислушался.

Злобный лай доносился из соседнего ложка. Левка и Черня были возле зверя. Порой до слуха доносился не лай, а рев и возня, и тогда казалось, что собаки схватились "врукопашную". Медведей, как хищников, отстреливали без разрешения. Прокопий заткнул за пояс топор, перекинул через плечо бердану и стал на лыжи. Предутреннее небо чертили огнистые полоски падающих звезд.

От костра в ночь убегали черные тени деревьев. Мы торопливо подвигались к ложку. За небольшой возвышенностью впереди показалось темное пятно. Это небольшим оазисом рос ельник среди погибшего леса. Оттуда-то и доносился лай, по-прежнему злобный и напряженный. Задержались на минуту, чтобы определить направление ветра. Не спугнуть бы зверя раньше, чем увидим! Потом правой вершиной обошли ложок и спустились к ельнику против ветра.

Высоко над горизонтом повисла зарница, предвестница наступающего утра. Вокруг все больше и больше светлело. Подвинулись еще вперед, к самому ельнику. Мысль, зрение и слух работали с невероятным напряжением. Пожалуй, в зверовой охоте минуты скрадывания самые сильные. Их всегда вспоминаешь с наслаждением. Делаем еще несколько шагов. Вот и край небольшого ската, но и теперь в просветах ельника никого не.

Минуты напряжения сразу оборвались. Совсем близко за колодой лаяли Левка и Черня.

Пётр Лидов про имидж России за рубежом

Мы скинули ружья и начали спускаться к собакам. Те, увидев нас, стали еще более неистовствовать. Тесня друг друга, они с отчаянным лаем подступали к небольшому отверстию под корнями нетолстой ели. Я повернул к ним лыжи и хотел заглянуть под корпи, как вдруг собаки отскочили в сторону, отверстие, увеличиваясь, разломилось, и из-под нависшего снега вырвался черный медведь, показавшийся мне в этот момент невероятно большим.

Почти бессознательно я отпрыгнул в сторону, одна лыжа сломалась, и мне с трудом удалось удержать равновесие. Крик Днепровского заставил меня оглянуться. Зверь мгновенным наскоком сбил Прокопия с ног и, подобрав под себя, готов был расправиться с ним, но в этот почти неуловимый момент Левка и Черня вцепились в медведя зубами.

Он с ревом бросился на собак. Те отскочили в разные стороны, и медведь снова кинулся на Днепровского. Разъяренные Левка и Черня не зевали. Наседая со всей присущей им напористостью, они впивались зубами в зад зверя. Медведь в страшном гневе бросался на собак. Так повторялось несколько. Я держал в руках готовый к выстрелу штуцер, но стрелять не.

Наконец, разъяренный дерзостью собак медведь бросился за Левкой и наскочил на. Два выстрела раз за разом прокатились по ельнику и эхом отозвались далеко по мертвой тайге. Все это произошло так неожиданно, что я еще несколько секунд не мог уяснить себе всего случившегося. В пяти метрах от меня в предсмертных судорогах корчился медведь, а Левка и Черня, оседлав его, изливали свою злобу.

Прокопий сидел в яме, без шапки, в разорванной фуфайке, с окровавленным лицом, принужденной улыбкой скрывая пережитое волнение. Зверь изнемог и без движения растянулся на снегу. Собаки все еще не унимались. Прокопий, с трудом удерживаясь на ногах, поймал Черню, затем подтащил к себе Левку и обнял. Крупные слезы, скатывавшиеся по его лицу, окрашивались кровью и красными пятнами ложились на снег. Впервые за много лет совместных скитаний по тайге я увидел прославленного забайкальского зверобоя в таком состоянии.

Я однажды сам был свидетелем рукопашной схватки, когда раненая медведица, защищая своих малышей, бросилась на Днепровского и уснула непробудным сном на его охотничьем ноже.

Он плакал, обнимал их и нежно трепал по шерсти. Я не знал, что делать: Но Черня и Левка, видимо, вспомнили про медведя, вырвались из рук Днепровского, и снова их лай прокатился по тайге. Зверь разорвал Прокопию плечо и избороздил когтями голову. При падении охотник неудачно подвернул ногу и вывихнул ступню.

Я достал зашитый в фуфайке бинт и перевязал ему раны. Нашим следом шли люди и тащили за собой на случай удачи двое нарт. Медведь оказался крупным и жирным. На спине вдоль хребта и особенно к задней части толщина сала доходила до трех пальцев. Все мы радовались, что Днепровский легко отделался, и были очень довольны добычей. Ведь предстояла тяжелая физическая работа по переброске груза на Кизир, которая в лучшем случае протянется неделю, и жирное мясо было как нельзя кстати.

Только теперь мы заметили, что взошло солнце и горы уже не в силах заслонить. Расплывалась теплынь по мрачной низине, кругом чернели пятна вылупившихся из-под снега кочек. В тайге посветлело, но в ней попрежнему было мертво, не радовал ее и теплый весенний день. Арсением Кудрявцевым взяли под руки Прокопия, медленно повели его на стоянку.

Следом за нами шли Левка и Черня. Больше всех был доволен повар Алексей Лазарев. Теперь ему не нужно было за завтраком и ужином рассказывать о вкусных блюдах, чем он в последнее время только и разнообразил наш стол. На костре закипели два котла с мясом, жарились медвежьи почки, топился жир, и тут же, у разложенного по снегу мяса, товарищи разделывали медвежью шкуру. Его жизнь во многом отличается от жизни других хищников. Природа проявила к "косолапому" слишком много внимания.

Она сделала его всеядным животным, наделила поистине геркулесовой силой и инстинктом, побуждающим зверя зарываться в берлогу и проводить в спячке холодную зиму. Этим он избавляется от зимних голодовок и скитаний по глубокому снегу на своих коротких ногах. Но перед тем как покинуть тайгу и погрузиться в длительный сон, зверь энергично накапливает жир.

Вот почему он быстро жиреет. Никто из хищников так не отъедается за осень, как медведь. Я наблюдал этих зверей в течение многих лет в самых различных районах нашей страны. Из пятидесяти, примерно, медведей, убитых мною осенью и ранней весною по выходе зверя из берлоги, я не нашел очень большой разницы по количеству жира в том и другом случае у одинаковых по росту животных. Зимой зверь тратит совсем небольшую долю своих запасов, во всяком случае, не более одной трети. Неверно, что медведь выходит из берлоги худым, измученным длительной голодовкой.

В период спячки его организм впадает в такое физическое состояние, когда, под влиянием общего охлаждения, он почти полностью прекращает свою жизнеспособность, и потребность в питательных веществах у него сокращается до минимума.

Во время пребывания медведя в берлоге жир служит ему изоляционной прослойкой между внешней температурой и температурой внутри организма. Но, покинув свое убежище, что иногда бывает ранней весною, из-за появления в берлоге воды или весенней сырости, зверь принужден голодать. В тайге в это время нет растительного корма. Во многих медвежьих желудках, вскрытых в апреле, мы нередко находили хвою, звериный помет, сухую траву, мурашей, личинки насекомых.

Разве может огромное животное прожить весну за счет такого непитательного корма? На этот период ему и нужно две трети жира, без которого ему не пережить весны. Если же по причине болезни, старости или отсутствия корма медведь не накопит за осень достаточного количества жира, в нем не появится инстинкт, побуждающий зверя ложиться на зиму в берлогу.

Это самое страшное в жизни медведя. Можно представить себе декабрьскую тайгу, холодную, заснеженную, и шатающегося по ней зверя.

Холод не дает ему покоя, и он бродит из края в край по лесу. И если, измученный и голодный, он все же уснет где-нибудь в снегу, то уснет непробудно.

Такого зверя промышленники называют "шатуном". Обозленный необычным состоянием, он делается дерзким, хитрым, и встреча с ним часто заканчивается трагически для охотника.

Можно утверждать, что из всех случаев нападения медведя на человека осенью и зимой три четверти относится на счет "шатунов". Люди покурили, увязали веревки на пустых нартах, ушли с ними за брошенным вчера грузом. А мы с Павлом Назаровичем решили в этот день добраться до Кизира. На месте ночевки остался раненый Прокопий. Ему нужно было несколько дней отлежаться. Солнце безжалостно плавит снег. Все больше появляется пней, сучковатых обломков стволов.

Еще печальнее выглядит мертвая тайга. Путь так переплетен завалом, что мы и без нарт можем пробираться только с топорами в руках. Вечером мы с Павлом Назаровичем, мокрые и усталые, добрались до Кизира, пройдя за день не более шести километров. Неожиданно я увидел вместо бурного потока совсем спокойную реку с ровным, хотя и быстрым течением.

Вода была настолько чиста и прозрачна, что легко различались песчинки на дне. Апрельское небо бирюзой отражалось в весенней воде Кизира. Несмотря на сравнительно раннее время середина апреляя не видел на Кизире следов ледохода. Обилие грунтовых вод, поступающих зимой в реку, частые шиверы и перекаты не позволяют ей покрываться толстым слоем льда. В среднем течении Кизир почти не замерзает, и ледохода, как принято понимать это слово, на нем не бывает.

В первой половине апреля река вскрывается, и до 10 мая уровень воды в ней поднимается незначительно. Остаток дня Павел Назарович провел в поисках тополей для будущих лодок, а я провозился с настилом под груз.

Старик разжег костер под толстой елью, устроил вешала для просушки одежды, расстелил хвою для постелей, повесил ружья, и на нашем биваке стало уютно. Потом Зудов натаскал еловых веток и долго делал заслон от воображаемого ветра. За ужином Павел Назарович сказал: Я посмотрел на небо. Над нами смутно мерцали звезды, туманной полоской светился Млечный Путь. Ночь была ясная, тихая, как море в полный штиль. Но из леса изредка доносился шелест посвежевших крон да подозрительный гул чего-то нарождающегося.

Далеко выше стоянки прерывисто шумел Кизир. Мы ведь к тайге по старинке живем: Я развесил для просушки одежду, постелил поверх хвои плащ, подложил под голову котомку и, прикрыв один бок фуфайкой, лег. Но прежде, чем заснуть, еще раз посмотрел на небо. Все оставалось неизменным, Ночью порывы ветра усилились. Павел Назарович пил чай. Костер бушевал, отбрасывая пламя вверх по реке. Густые хлопья снега сыпались под ель; они уже успели покрыть порядочным слоем землю.

Я присел к старику, он налил кружку горячего чаю и подал. С вечера вспоминались жеребцы, хотел идти поить, осмотрелся, кругом тайга, речка не та, не наша, вроде запамятовал, потом вспомнил. После уснуть не. Боюсь, заездят без меня, ох уж эта мне нынешняя детвора, истинный бог, сорванцы, давно они добираются до. Когда бы ни пришел на конюшню, все возле Цеппелина.

Дай да дай проехать Старик не ответил, только лукавым раздумьем затянулось лицо. Мы сидели до утра и, не торопясь, наслаждались чаем. Зима, видимо, решила наказать красавицу-весну, дерзнувшую ворваться в ее владения.

Сознаюсь, мы об этом не жалели. Нам нужен был снег, вот почему и ветер, разгулявшийся по тайге, и стон старой ели не пугали. В такую погоду неохотно покидаешь гостеприимный ночлег, но мы должны, были непременно вернуться к больному Днепровскому, и мы пошли, как только посветлело.

В лагере "обоз" был уже готов тронуться в третий рейс. Люди впряглись в нарты. Левка и Черня долго смотрели вслед обозу, но за ним не пошли. Самбуев взывает о помощи. Левка и Черня на кровавом следу медведя.

Лагерь на устье Таски. Эвенкийская легенда про страх. Три дня гулял снежный буран. Стонала исхлестанная ветром тайга. Ломались и падали на землю мертвые великаны, все больше и больше переплетая сучьями проходы. Каким жалким казался лес после бури! Но 23 апреля ветер стих. Все прошедшие дни мы перетаскивали на нартах груз от Можарского озера до реки Кизира. Проложенная лыжами дорога с каждым рейсом все больше и больше выбивалась, обнажая прятавшиеся под снегом завалы.

Все тяжелее становилось тащить нарты. От лямок на плечах не сходили кровавые рубцы. Мы не делили сутки на день и ночь, старались не замечать усталости.

А весна все настойчивее вступала в свои права. Зачернели увалы, вокруг деревьев показались круги проталины, багровым ковром покрылись берега Кизира. В мертвой тайге приход весны особенно радовал. Не успеет растаять снег на полянах, а она уже хлопочет, рассевая скоровсхожие семена трав, рассаживает лютики, подснежники. Она будоражила ручьи, обмывала лес, заполняла его певчими птицами. Все чаще высоко над нами пролетали стройные косяки журавлей.

Их радостный крик то и дело нарушал тишину мертвого леса. На реке уже появились утки, изредка мы видели их торопливо пролетающими мимо нашего лагеря. Как хороши они в своих быстрых и сильных движениях! То вдруг, словно чего-то испугавшись, стрелою взлетают вверх, то беспричинно припадают к воде и, не теряя строя, несутся.

Она уже пришла; об этом сегодня утром оповестили и гуси, появившиеся на реке. Между тем товарищи закончили переброску груза с Можарского озера. Наконец-то можно было расстаться с нартами и надолго. Мы вытащили их на высокий берег реки, из шести нарт сделали постамент, а сверху, стоя, укрепили трое самых старых нарт, честно прослуживших нам с первого похода на голец Козя. Все это сооружение заканчивалось длинным шестом с маленьким флагом.

На ближайшем пне Трофим Васильевич Пугачев сделал надпись: На этих нартах мы прошли сквозь мертвый лес, Саянская экспедиция г. Старая ель, растущая на берегу и послужившая мне и Павлу Назаровичу неделю назад защитой от непогоды, теперь приютила всех нас под своей густой кроной.

Рядом с елью грудами лежали тюки с продовольствием, снаряжением, инструментами и прочее экспедиционное имущество. Нас задерживали лошади и лодки. Вчера Пугачев вывел лошадей с Можарского озера, а сегодня Бурмакин и Кудрявцев навстречу им от Кизира рубят просеку. Лошади должны прийти сегодня или, во всяком случае, не позже, чем завтра; Лебедев с товарищами занимаются поделкой лодок. Павел Назарович и я посвятили день маршрутной съемке и обследованию территории, лежащей юго-западнее нашего лагеря до Семеновского озера.

Мы пробирались через завалы, придерживаясь все время возвышенности, идущей в желательном для нас направлении. Выпавший недавно снег с первым теплым днем растаял, совсем размяк, осел и зимний. Погибшая тайга предстала нашему взору во всем своем ужасном обнажении.

Там, где рос густой высокий пихтач, завал был непроходимым. Через три-пять дней упадут и остальные деревья, и это огромное лесное кладбище, в несколько тысяч квадратных километров, станет еще более недоступным для человека и зверя. На смену погибшей тайге первыми пришли малинник да густые заросли вейника.

Но на нашем пути нередко попадались и одинокие кедры. На сером фоне погибших пихтовых деревьев они ярко выделялись своей темной хвоей.

Возможно, эти кедры призваны стать сеятелями, а их потомству придется выдержать тяжелую борьбу с малинником да вейником за свои исконные земли. В погибшей тайге не осталось троп. Шли напрямик по завалам, то поднимаясь на сопки, чтобы сделать зарисовку местности, то пересекая распадки, залитые вешней водою.

Местами мы передвигались, не касаясь ногами земли, перепрыгивая с колоды на колоду, или, удерживая равновесие, карабкались по упавшим деревьям. В шесть часов вечера мы вышли на тропу, ведущую от Кизира к Можарскому озеру, по которой должны были пройти лошади. Но их не. Дымок от трубки окутывал его усталое лицо, исписанное мелкими морщинами. Он молча смотрел вдаль. Там, в полуовале долины Кизира вырисовывались гребни зубчатых гор, мрачные цирки, уже залитые синью вечерних сумерек.

О чем тревожился старик, в раздумье сдвинув нависшие брови? Он лучше нас представлял путь, и у него, видимо, было основание тревожиться.

А лошадей все не. На вершине Козя погасли последние отсветы вечерних лучей убежавшего за горизонт солнца. Объятая непробудным сном, спала погибшая тайга. Мы решили пойти навстречу Пугачеву. Через полкилометра порубка, сделанная Бурмакиным и Кудрявцевым, свернула вправо и стала спускаться в ложок.

С противоположной возвышенности тянулась выбитая лошадьми тропа, и там, где она обрывалась, дымился костер. Мы спустились в ложок. Нашего появления никто не заметил. Над перегоревшим костром висел котелок с мясом. Чуть дымились концы дров. Рядом с костром были расставлены чашки, нарезан хлеб, лежали ложки и сумочка с солью. Люди собрались ужинать, но усталость победила голод, и все заснули.

Пугачев, склонив голову на седло, спал, держа в руках ложку, которой он мешал суп; другие разместились или полулежа или свернувшись в комок.

В непосильной борьбе с лесными завалами люди измотали свои силы за последние дни и нуждались в продолжительном отдыхе. Рядом с костром на поляне отдыхали лошади. Они до неузнаваемости были вымазаны грязью и имели такой измученный вид, точно их волоком тащили через завалы. Я сложил головешки, раздул огонь и, добавив в котелок снега, разбудил. Он сильно осунулся и похудел. Следом за Пугачевым стали подниматься и остальные.

Их лица выражали крайнюю усталость, на одежде заплаты, пришитые неумелой рукой. Велик ли путь сюда от Можарского озера, а посмотрите, все покалечились! Он подвел меня к Маркизе, так называли конюхи серую кобылицу за ее строптивый нрав и уродливую внешность. У нее под брюхом вздулась шишка величиною со средний арбуз. Некоторые лошади стояли на трех ногах, и почти у всех были раны. Это от неумения ходить по завалам. Они впервые попали в такую тайгу и не смогли сразу приспособиться к новым условиям.

Когда мы закончили осмотр лошадей и расселись вокруг костра, Пугачев стал рассказывать: Гнедко прыгнул через завал, да неудачно, задние ноги поскользнулись, и он упал прямо на сук. Мы подбежали, помогли встать, а у него брюхо распорото, кишки вываливаются.

Задних лошадей провели вперед, а я остался с Гнедком, седло снял, а он, поняв, что бросают его, так жалобно заржал После ужина люди снова уснули. Костер из пихтовых дров осыпал спящих искристым дождем. Я дежурил, и на моей обязанности было следить, чтобы у людей не загорелась одежда и не затухал огонь.

Я сел за дневник. Впервые в эту темную безоблачную ночь мне безрадостным показался наш путь. Что же будет дальше, если лошадям без груза потребовалось три дня на преодоление двадцати километров от Можарского озера до Кизира? Выдержат ли люди такую нагрузку длительное время?

Скорее бы пройти погибший лес. Я знаю, когда мы окажемся по ту сторону этого мертвого пространства, у нас будет отрезан путь к отступлению, не найдется сил повторить его в обратном направлении. И тогда, оказавшись изолированными, мы вынуждены будем идти только вперед по намеченному маршруту, независимо от того, что ждет нас там, в гуще гор, успех или горькое разочарование.

Утро было необычайно холодным. Еще на горизонте не обозначился восток, а эхо уже разносило по тайге удары топоров и крик погонщиков. Через три часа показалась знакомая полоска березняка, а за ним и вершины береговых елей. Когда подошли ближе, то увидели голубой кусочек реки и дым костра. Было восемь часов утра.

Повар Алексей Лазарев готовил завтрак. Приятный запах от котлов будоражил аппетит. А Алексей с хитрой улыбкой еще зачерпнул ложкой бульон, поднес ко рту, да так и застыл. Кирилл Лебедев, стоя на корме только что сделанной им лодки, забрасывал вперед шест и, наваливаясь на него всем своим крепко сложенным телом, так толкал лодку вперед, что она стрелою летела к противоположному берегу.

В позе Лебедева чувствовалось торжество мастера, а в движениях ловкость спортсмена. Он не допустил лодку до берега, круто повернул ее шестом и, не передохнув, пронесся мимо нас вниз по течению.

Все махали шапками, кричали, даже лошади подняли головы и насторожились. А Маркиза, не разобрав сослепу, в чем дело, заржала.

Отплыв метров триста, Кирилл так же круто повернул лодку и, держа ее прямо на нас, стал вкось пересекать Кизир. Лодка, несмотря на сильное течение, шла ходко. Шест то и дело вылетал из воды, чтобы прыгнуть вперед и подтолкнуть долбленку.

Наконец последний удар, и она с шумом врезалась в гальку. Лебедев бросил на берег шест и закурил. Мы подошли к. Скоро по берегу Кизира пришли все товарищи, занятые поделкой лодок, и, усевшись в дружный круг, мы приступили к завтраку.

Не было только Самбуева. Его назначили постоянным табунщиком, и он возился со своими израненными питомцами. Коней мы переправили на правый берег Кизира. Вместе с ними переехал и Самбуев. Мне казалось, что после переброски груза с озера на Кизир мы приступим непосредственно к работе, и жизнь нашей небольшой экспедиции войдет в свое обычное русло.

Но по мере того, как переброска подходила к концу, обнаруживались все новые и новые препятствия. Людям нужен был отдых, но на это у нас не было времени. Он расположен на третьем километре выше по Кизиру. Позже по большой воде на лодках не пройти. А без лодок на одних лошадях нам всего груза не поднять. Для переброски на Таску нам потребуется четыре дня. Это значит работать первого и второго мая. Лебедев строго взглянул на. Такая артель, неужто за два дня не переберемся на Таску?

После полудня я пошел посмотреть нашу "верфь". К спуску на воду подготавливались два последних "корабля". Деревья для лодок выбирал Павел Назарович. Человек он в этом деле опытный, ему хорошо известны секреты тополя. Толщину старик измерял обхватом рук, а пустоту выстукивал обушком маленького топора. Он взглядом определял прямолинейность ствола и высматривал на нем подозрительные сучочки. Если тополь отвечал всем условиям, Павел Назарович делал на нем длинный затес и этим решал судьбу дерева.

В топольник пришел с рабочими Лебедев. Он недоверчиво осмотрел выбранные стариком деревья, снова выстукал их, обмерил и стал валить. Шумно было на берегу Кизира. Два дня, не умолкая, стучали топоры и тесла, слышался оживленный говор. Лебедев из сваленных деревьев выпилил восьмиметровые сутунки, ошкурил их, разделил углем на три равные части каждый и комель назвал носом, а верхний срез кормою.

Приступая к поделке лодок, вначале протесали верх, затем от линий, делящих сутунок на три части, заделали нос и корму. После этого неопытный человек еще не угадал бы, что хочет получить мастер из такого сутунка. Со стороны кажется, что люди занимаются ненужным делом, но это не. Пробив колышками все дно и бока будущей лодки, сутунок перевертывают обратно и, взявшись за тесла, начинают выдалбливать середину.